angol42 (angol42) wrote,
angol42
angol42

Александр Анатольевич

Раннее утро понедельника. За окном еще темно. Такая темнота, болезненно рассекаемая светом фонарей и фарами автомобилей, может быть только ранним утром в понедельник.
Встается трудно и поздно, а зря – рапорт сегодня, как обычно, в полдевятого.

В отделении ровно в полдевятого, за дверью шумят сестры – переодеться не успеваю, накидываю поверх штатской одежды халат, усаживаюсь на свое место. Под столом большой пакет. Незаметно заглядываю – ба, это что ж, презент такой, что-ль? Пятилитровая бадья с пивом, да кулек карамелек. Разные забавные сочетания бывали – и водка с конфетами, и цветы с пловом, но вот уж пива с карамельками за восемь лет работы ни разу не презентовали.

- Вы Александру Анатольевичу ключей больше не оставляйте, не надо.

Поднимаю глаза – рапорт прервался, сестры с меня на шефа взгляд переводят.
- В субботу с Антоном Александровичем домой уходили, на посту и оставили – Финогенов в магазин за сигаретами ушел, а одежда его здесь осталась.- Шеф говорит.

- Вот и сходил он в магазин – пива набрал. Насилу отняли, да в нервное в палату его спровадили. Сил больше нет с ним возиться.- Сестры в ответ.

Опять… Близок, похоже, финал.

Шесть лет назад я, силком отправленный в ссылку с кафедры в эту богом забытую больницу, скромно называл его по имени-отчеству, расспрашивая про новое для себя отделение. Он был первым, с кем я познакомился в этой больнице.
Сказать, что он приятно меня поразил белоснежным халатом и кафедральными манерами, значит слегка слукавить, даже не слегка.

Хоть я и рассматривал свое присутствие в этой больнице как временное явление, все же достаточно быстро влился в немногочисленный врачебный коллектив. Ну, а раз влился, значит влился. И за этими-то вливаниями (в прямом и переносном смысле) и заметил, что А. А., скажем прямо, не наливают. В прямом смысле не наливают, никогда. В общем, неплохой доктор, человек хороший, достаточно эрудированный, но страсть к огненной воде преследовала его еще с института. Обделенный полноценным общением с коллегами, он наверстывал упущенное с кем и где придется, порой не гнушаясь уличных разборок.

Периодически начали проскальзывать прогулы, на которые все закрывали глаза – человек-то хороший, жалко. Воспитывать пытались, с переменным эффектом.

Когда он в очередной раз не вышел на работу, никто особо не удивился – кто-то из нас по привычке сделал обход в его палатах, может даже написал пару выписок – сейчас и не вспомнишь, пять лет уж прошло. И почему-то так же никто шибко не удивился, когда кто-то сказал, что Санька в «двадцать девятой», в реанимации после удаления внутричерепной гематомы.

Как потом выяснилось, вернее вовсе не выяснилось – история была достаточно мутная, председателю больничного профкома удалось таки сманить одного доктора на заунывную гулянку в честь «дня» медработника. Доктором был Санька. Так и уехали они – он, да несколько сестер. Сестры-то и рассказали, что напился он там вусмерть, на спину упал, затылком об пол, а сверху на лоб еще и шкаф металлический прилетел. Надо полагать, веселье досрочно завершили, все по домам, Саньку в больницу по «скорой».

Тяжелый ушиб головного мозга со сдавлением острой субдуральной гематомой. Размозжение лобной доли – на операции в отсос ушла приличная ее часть. Оперировали его дважды, второй раз по поводу рецидива гематомы. Спасло его подключение к единственному на тот момент навороченнейшему аппарату ИВЛ – однокашники реаниматологи постарались. Дальше – кома, на много дней.
Эти дни были посвящены ему – собирались лекарства (по больнице и городским аптекам), врачебный и сестринский персонал нашего отделения неоднократно десантировался в нейрореанимацию, однокашники реаниматологи не отходили от него часами. Все помогали, надеялись на лучшее, но шли дни, сознание не появлялось, аппарат ИВЛ стабильно пыхтел в углу палаты, через зонд по-прежнему вливалось с трудом доставаемое питание, сестры мыли его и перестилали по нескольку раз в день кровать. Все надеялись на лучшее, но приезжали уже не так часто, хотя питание и медикаменты доставлялись бесперебойно.

Надежда на лучшее плавно переросла у многих в несмелую и стыдную надежду на то, что он все-таки не выживет, ведь шансов вернуться к нормальной жизни у него не было практически никаких.
Он выжил. На долечивание мы забрали его к себе, в травмотделение.

Поначалу на общих обходах жутковато было видеть его в теперешнем состоянии – в нашей памяти Санька еще был прежним. Он тоже, по-видимому что-то понимая, смущенно здоровался с нами за руку, стыдясь своего дефекта костей свода черепа.

Восстановление шло быстро – он научился ходить, пытался читать книги, стал почти внятно произносить несколько слов. Но во время общения быстро истощался, начинал злиться.
Насколько быстро восстановление началось, настолько же стремительно оно и остановилось, как часто бывает у черепников с дефектами лобных долей. Наверняка можно было бы достичь большего, но требовалось специальное восстановительное лечение, организовать которое мы не смогли, упершись бюрократические и денежные ворота. Может, и организовали бы, если б проявили побольше настойчивости, но не проявили. Выписали Саньку домой, к больной матери, больше у него никого не было. Больничный лист был закрыт, а сам он уволен с работы по инвалидности. Через год ему сделали краниопластику, закрыв дефект на черепе.

После Санькиного увольнения меня взяли на его место, хотя шеф всегда сердится, когда я про это говорю. Не болтай,- говорит,- на своем ты месте! Может и так, еще при Саньке шеф меня звал, да не хотел я здесь оставаться, а тут как-то само собой все получилось. Впрочем, это уже совсем другая история.

Шло время, о Саньке вспоминали все реже, но тут он сам начал напоминать о себе. Начались эпиприступы, после которых он отлеживался в соседнем отделении неврологии. Каждый приступ отбрасывал его назад в развитии, после чего он снова потихоньку, но все же восстанавливался. Но он пил все чаще, и приступы тоже становились чаще и длительнее, сроки восстановления после них удлинялись.

Видимо, решив наверстать упущенное в отношении Саньки, администрация больницы, проявив гуманизм, приняла его на работу в родное травмотделение. Санитаром…
Сложно сказать, хорошо ли это со стороны администрации – принять на должность санитара человека, много лет проработавшего в этой больнице – человека, которого все, и пациенты и медработники помнят как доктора и иной раз по привычке обращаются к нему по имени-отчеству. Хотя, пожалуй, для него так все же лучше – общаясь с людьми, А. А. стал внятней говорить, начал смотреть рентгенограммы, пытается заговаривать с пациентами… Все он понимает. Может, и пьет потому, что понимает. Что ему еще осталось?
Эпиприступы участились, в неврологию его госпитализируют уже с неохотой. А он все пьет и пьет, причем какую-то дрянь – ни на что хорошее денег ведь нет. Иной раз не выходит на работу неделями. Прогулы ему по-прежнему прощаются – уволь сейчас его, совсем вниз покатится.

После рапорта задвинул я бадью с пивом за холодильник, достал из пакета карамельки. «Му-Му» называются. Елы палы, «му-му», чтоб его! Пошутили невесело, что может и хотел Санька орешков каких соленых купить, да объяснить продавцу не смог - му-му только. А может, и правда…

Ушел он домой под вечер, а ночью опять в больницу. Голова разбита, снова пьяный в хлам. «Скоровики» в снегу подобрали - говорят, избили его, обокрали.

Зима нынче, морозы скоро – замерзнет Санька рано или поздно,- народ поговаривает. Не дай бог только,- говорят,- ежели не замерзнет, а обморозится – что ж нам, укорачивать его, что ли?

Сегодня, ровно через неделю, Санька снова на работе – суетится в «гипсовой», полы моет, больных перекладывать помогает. А пиво его так и стоит за холодильником, уже который день - не отдали ему. Карамельки тоже не отдали – съели мы их…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 50 comments